Июнь 1941 года разорвал тишину мирной и спокойной жизни на Берестовитчине. Детям война запомнилась не сводками Информбюро, а запахом гари, гулом самолетов и ледяным ужасом в груди. Марьяну Станиславовичу Баеру сегодня 96, его жене Веславе Станиславовне – 90. Они – живые свидетели той трагедии, которая навсегда изменила жизнь людей военного поколения.

«В сорок первом году мне было одиннадцать…»

Семья Баер живет в доме, где прошло детство Марьяна Станиславовича. Он помнит каждую мелочь того рокового воскресенья.

– В сорок первом году мне было одиннадцать лет. Наша территория до этого, с 39-го по 41-й год, принадлежала Советскому Союзу. Жили спокойно, благополучно. Никаких конфликтов не было, – начинает свой рассказ старожил.

Тишина рухнула внезапно. В Кваторах, где за два года успели построить аэродром, раздался гул моторов.

– Мы услышали звук самолетов, и началась бомбежка. Говорили, что немцы напали на Советский Союз. В Кваторах начали бомбить аэродром. Разбомбили его. Там стояли самолеты, тренировались, летали. А потом начали бомбить Берестовицу.

Первая бомба упала не на центр, а на хутор в Берестовичанах. Мальчишка, которому тогда было одиннадцать, запомнил это на всю жизнь. 

– Отступали два советских танка. Они шли через Голынку, потом через Шелепки на Берестовичаны и Эйминовцы. Немец с самолета начал бомбить их. Между Эйминовцами и Шиловичами дорога есть. И именно там немецкая бомба достала-таки танкистов. Воронка от взрыва была огромной. Танки полностью туда вошли. Они долго так стояли, пока их уже не ликвидировали.

Марьян Станиславович это видел своими глазами по дороге в костел в Шиловичи. Каждый раз проходя мимо этой страшной воронки, представлял, какой же огромной силы был взрыв.

«Через дорогу упал сбитый самолет»

Веслава Станиславовна, которой тогда было пять лет, помнит другой ужас.

– 22 июня 1941 года, как и обычно по воскресеньям, мама одела нас, троих детей, нарядно, завязала нам с сестрой бантики, – рассказывает женщина.  – Вдруг – страшный взрыв. Через дорогу от нашего дома упал сбитый немцами советский самолет. А жили мы напротив пассажирского вокзала в Гродно, который находился там, где теперь станция Лососно. Отец был начальником вокзала. Говорили, что погибший летчик был в нательном белье – видимо, ему внезапно пришлось подниматься в небо. 

Потом были картинки: много людей с вещами садятся в поезд, немцы сгоняют население в Германию. Отец вскоре умер от болезни, и они с мамой переехали в Колбасино.

– Был момент в Колбасино. Всех мужчин согнали в одно место. Женщины и дети остались в хате. Все плакали. Думали, что мужчин расстреляют. Потом их, правда, отпустили, но трех человек все же убили, – голос Веславы Станиславовны дрожит.

«Все погибли.  Речка кровью текла»

В конце войны, когда немцы отступали, Берестовица стала ареной жестоких боев. Немцы организовали оборону вдоль дороги.

– В Муроване стояла кавалерия, – продолжает свой рассказ Марьян Станиславович. – Наши солдаты хотели прорваться на Волковыск. Они летели на конях с пушками. А немцы стояли вдоль дороги, за польским кладбищем. У них были две танкетки. Они не пропустили ни одного солдата. Прорвался один на лошади – снайпер убил. Другого убили на перекрестке в Берестовице, где светофор. Многие красноармейцы попали под пулемет и погибли. Речка кровью текла. Остальных пленных загнали за каменный забор вокруг костела. Потом их куда-то увезли.

«Детей гоняли на камни, мы прятались в бочках»

Оккупация длилась три года. Для детей это время превратилось в череду эпизодов, полных страха.

– Немцы устроили в Берестовице земельный комиссариат, – вспоминает Марьян Баер. – Был рольный комиссар и амскомиссар. Ездили на бричках, развозили приказы. Но спокойно не было. Нас, детей, гоняли собирать камни в поле. Люди боялись. Наша корова забрела как-то через речку к болоту. Там амскомиссар пас свою корову. Он пригнал нашу к себе в сарай. Татка пошел за коровой, а немец открыл дверь и отца три раза по лицу ударил. За то, что тот не уследил за своим скотом. Было установлено военное положение. Не выходи поздно вечером, не дай бог тебе что-то сделать не так. Однажды словили партизана, посадили в тюрьму, что располагалась в здании, где позже был книжный магазин. Он выковырял кирпичи и выскочил. Его поймали в графском саду, где теперь детский сад, и расстреляли. Выстрелы мы слышали. 

В конце оккупации, уже отступая, немцы начали жечь Берестовицу. Центр выгорел дотла.

– Начал гореть дом рядом с теперешним музеем. Все деревянное сгорело до старой аптеки. Синагога каменная уцелела, а деревянная – сгорела. Все горело до теперешнего магазина «Мясная лавка». Панская электростанция, мельница – все сгорело. Немцы палили еврейские дома. Взорвали мост через озеро. Тогда же пострадала и ратуша, и усадьба Коссаковских.

Марьян Станиславович знает все эти детали не из книг. 

– У нас собирались мужчины местные, с отцом поговорить. Сидят и рассказывают про все, а мы, дети, рты пораскрываем и слушаем.

«Ходили в новую хату каждый день. Это была польская школа»

Несмотря на ужасы оккупации, жизнь продолжалась. Дети учились. 

– Мы ходили в школу. Каждый день в новую хату. Это было скрытно. Учительница чувствовала своим долгом продолжать обучение и во время оккупации. Даже, помню, прятались в бочках, заслышав чужие шаги. Я так семь классов кончил. Никаких документов, ничего нет, но мы программу прошли, – вспоминает Марьян Станиславович.

Сегодня, когда ветеранов войны почти не осталось, голоса тех, кто был детьми в оккупации, звучат особенно пронзительно. Они не воевали, но они все видели. Они не держали в руках оружие, но они помнят каждый взрыв, каждый крик и каждую слезу. Их память - это наш набат.

- Все это было, - заключает Марьян Баер. - Но мы выжили. И надо, чтобы другие помнили.