Каждую весну в шепот берез на песчаном погорке за деревней Могиляны вслушивается гродненка Евгения Занемонец. Под шелест листвы, не пряча слез, вспоминает самое горькое: гибель отца, мамы, бабушки. В одночасье трое детей стали круглыми сиротами.
Кровавая расправа
Женечке шел седьмой год. Многое она не понимала, многое скрывалось взрослыми. Уже в послевоенные годы добрые люди рассказали, что не только отец был партизаном, но и мама с бабушкой. Они считались связными партизанского отряда. Тогда в их деревне Могиляны каждая третья семья была связана с народными мстителями.
Отца видела Женя лишь изредка. И всегда ночью. Он приходил переодеться, что-то взять. Разговаривали родители шепотом, без лучины. Их голоса были тревожными. Папа уходил, а мама до рассвета плакала в подушку. Иногда мама что-то прятала в сарае, а отец забирал. Бывало, мама, попросив детей ничего не рассказывать чужим людям, крадучись, шла к лесу, чтобы что-то оставить в условленном месте.
Самое страшное случилось 13 марта 1944 года. Фашисты выследили и убили партизан – их отца Алексея Ситько и односельчанина Иосифа Мурина. Но мама еще не знала о том, что в деревне облава. Прасковья Ситько, видимо, поняла по выстрелам в округе. Поцеловав детей и пообещав скоро вернуться, она поспешила к лесу, чтобы предупредить мужа о надвигающейся опасности. Там ее и настигли вражеские пули. Одна из них, нацеленная в голову, отсекла длинную косу Прасковьи…
Бабушка Антонина, предчувствуя беду, привела детей к соседке, их однофамилице Анне Ситько.
– В войну на каждом деревенском доме висела табличка: столько-то проживает взрослых, столько-то детей, – рассказывает Евгения Алексеевна. – Так получилось, что дети соседки тети Ани как раз гостили у родни. Вместо них на печь отправили нас – двенадцатилетнего Ивана, восьмилетнюю Марию и меня. До сих пор с содроганием вспоминаю, как огромная немецкая овчарка, поставив мокрые лапы на край печи, тяжело дыша, оскалившись, обнюхивала нас, а вооруженный фашист, заглядывая под печь и под кровати, выкрикивал: «киндер, киндер!». Лицо тети Ани было белее снега за окном. А в это время немецкие изверги избивали нашу бабушку Антонину, допытываясь, где партизанские дети, но она не выдала нас и тоже была расстреляна.
Фашисты не разрешали убирать тела погибших и хоронить на кладбище, потому что Алексей и Прасковья Ситько, Антонина Галисевич, по их словам, были бандитами. Так немцы в годы войны называли партизан.
Лишь спустя время их сын Иван сам выкопал яму на пригорке рядом с местным кладбищем и, обернув тела погибших самодельными покрывалами, предал земле. Их маме было всего лишь 29, отцу – 31 год. После тех событий на голове Ивана появилась седая прядь волос…
В братской могиле у ограды кладбища д. Могиляны Берестовицкого района тогда же был захоронен еще один партизан – пятидесятилетний Иосиф Максимович Мурин. Не просто земляк и однофамилец автора этих строк, а близкая родня – двоюродный дедушка.
Сиротский хлеб
Последняя военная весна была голодной в деревне. За годы оккупации фашисты забрали у сельчан скот, кур, выгребли из засеков картофель, зерно, муку. В каждой семье выживали как могли: на лепешках из сенной трухи и картофельных очистков, на отваре боярышника, шиповника и вишневых веток. Евгения Алексеевна до сих пор помнит, как тетя Аня, сама недоедая, старалась накормить шестерых детей и никогда не делила их на своих и чужих. Правда, после мартовской расправы фашисты больше не появлялись в Могилянах. В доме было холодно, голодно, тесно, дети болели, но все дожили до счастливого дня освобождения родной земли от немецко-фашистских захватчиков.
Вскоре сестру Марию забрали знакомые в деревню Прокоповичи. Здесь она пасла коров, носила воду, дрова, полола огород, помогая по хозяйству приютившим ее людям. Очень скучала по сестре и брату, оплакивала родителей, но никогда никому не жаловалась. Повзрослев, уехала в Гродно, работала буфетчицей в столовой.
Иван после войны тоже подался в город. Учился в ФЗО. Получил профессию строителя, отслужил в армии. А едва появились первые деньги, купил материалы и в 1956 году поставил первый памятник на могиле родителей. С годами стал отличным водителем и работал инструктором по вождению в ДОСААФ.
Самая младшая Женя недолго жила у дальних родственников, ее определили в детский дом. После окончания 7 классов Мостовской школы-интерната вместе с другими выпускниками была направлена на Гродненский тонкосуконный комбинат. Шел девушке семнадцатый год.
К тому времени Иван как сирота получил от предприятия, где работал, небольшую комнату в общежитии барачного типа на Озерском шоссе в Гродно. Там он приютил и своих сестер. Жили скромно, но дружно, поддерживая друг друга, во всем помогая один одному. И каждую весну вначале сами, а потом с семьями приезжали в деревню Могиляны. В первую очередь заходили к тете Ане с гостинцами, потом шли на песчаный пригорок, где у кладбищенской ограды стоял памятник и подрастали посаженные ими березки и сосны.
А однажды, приехав помянуть родителей, были приятно удивлены: вместо старого памятника стоял новый, современный, гранитный. С теми же именами и с той же фотографией родителей, которая чудом сохранилась в военное лихолетье и была отреставрирована гродненским фотографом. Это местные власти позаботились об увековечении памяти погибших партизан-подпольщиков. «За это мы очень благодарны Берестовицкому райисполкому, Конюховскому сельскому совету и местному хозяйству», – говорит Евгения Занемонец.
Жизнь продолжается!
С 1954 года Евгения Алексеевна живет в Гродно. Освоив профессию прядильщицы, много лет отработала на тонкосуконном комбинате. Вспоминает, с каким энтузиазмом трудилась послевоенная молодежь, перевыполняя задания и осваивая смежные профессии. Активно участвовали в общественной жизни, много читали, ходили в кино, мечтали о будущем. А как ждали праздников! 1 мая и 7 ноября выходили всем коллективом на праздничные демонстрации с трудовыми рапортами, транспарантами и шарами. Один из таких праздников стал для Евгении судьбоносным.
Ее подруга Валя Пискун в один из рабочих дней выглянула в открытое окно цеха, чтобы вдохнуть свежего воздуха. А внизу на тротуаре – большая группа молодых солдат. Быстро написав записки с именами девушек и адресом комбината, бросила их в окно. Существовала в те бестелефонные годы такая форма знакомства у молодежи. Каково же было удивление Евгении, когда однажды ее окликнули на заводской проходной и вручили солдатский конверт без марки. Она ответила незнакомому солдату. Завязалась переписка. А после демонстрации 7 ноября 1960 года она с подругой пошла на первое свидание в скверик на Советской площади. Для этого солдат попросил у руководства увольнительное разрешение. Не прошло и года, как Женя Ситько и Александр Занемонец поженились.
Евгения и Александр Занемонец
Ее избранник оказался скромным, надежным, трудолюбивым парнем. Вырос без отца. Мама жила за тысячи километров от Гродно. Их первой семейной квартирой стала та самая комнатка в бараке, которую молодоженам уступил Иван, к тому времени уже имевший свою семью. Александр служил сверхсрочно, потом работал на обувной фабрике. У супругов родились сын Валерий и дочь Светлана. Работали на предприятиях посменно, чтобы маленькие дети были всегда под присмотром. На участке земли за бараком по Озерскому шоссе имели свой огород, в сарайчике каждый год выкармливали поросенка, разводили кур. Когда дети подросли и учились в школе, Евгения Алексеевна устроилась работать в локомотивное депо станции Гродно, откуда и ушла на заслуженный отдых. Ее и сегодня не забывает коллектив железнодорожников. В трудовой книжке Евгении Занемонец множество поощрений и благодарностей за многолетний добросовестный труд.
Уже 22 года, как не стало супруга. О маме заботятся Валерий и Светлана, стараясь скрасить ее дни и облегчить быт. Навещают внучки с правнуками.
Нет уже рядом с нею сестры и брата. Но их дети и внуки не забывают тот святой для всех уголок под березками и елями, где покоятся их геройски погибшие предки.
